Kallipso
|
- Проклятье, - отчетливо произнес Ян, перебив мелодию. Открываю глаза, что опять не так? В ногах его футляр, в руках – белый прямоугольник с черным вензельком подписи в углу. Скрипач, заглянув через плечо – ему, бедолаге, пришлось на цыпочки встать – расплылся в счастливой улыбке. - Это мама моя… старый снимок, но я очень его люблю, здесь она такая красивая… это Варшава, сразу после войны, там она с папой встретилась. И я там родился, только не помню ничего, маленьким был, мы потом в Ленинград переехали… Резкое движение, фотография летит в огонь, но падает рядом, на безопасном расстоянии, и Скрипач, испуганно взвизгнув, уронив смычок, падает на колени, поднимает, отряхивает несуществующие соринки и только тогда трепетно укладывает на дно футляра, придавливая сверху скрипкой. А Ян ушел. - Ничего, ему полезно. Давно надо было, - говорю шепотом, для нее, придерживая за рукав платья, Безымянная послушно кивает, а я злюсь на себя – не нужно вмешиваться в их дела, но к этим двоим привык. Слишком уж привык. - А скажите, что там, ну, за Перевалом? – Скрипач снова сер и неуклюж: вялые щеки, складки-подбородки над воротником, кривой узел галстука и примятая шляпа, съехавшая на бок. Футляр со скрипкой бережно прижимает к животу, поглаживая, постукивая подушечками пальцев. – Очень, знаете ли, любопытно, все-таки… неужели и вправду судить будут? - Не знаю. Не бывал. Ладошка Безымянной дрожит в руке, холодная и влажная, живая. А глаза подозрительно блестят, уже не серые, а темно-синие, с рыжими всполохами догорающего огня. Интересно, Ян тоже видит их такими? - Вы простите, мне… мне несколько неудобно… вероятно, это не мое дело, но… этот молодой человек, он, так сказать, не заслуживает… пренеприятный тип. И пьет к тому же. И с оружием… как такому оружие доверили? И зачем оно здесь? С кем воевать? Не знаю. На Перевале нет войны.
Скрипач ушел на рассвете, ни с кем не попрощавшись. И ботинки забыл. Впрочем, на кой ему рваные? А Яна я нашел сразу – прятаться здесь негде. Он лежал, заложив руки за голову, глядел в небо, правда, сомневаюсь, что что-то там видел. - Я ей письма писал, понимаешь? Да что ты понимаешь… торчишь тут, ничего не видишь и ничего не слышишь! От крика вздрогнули стебельки травы, качнулись влево, потом вправо, скользнули по лицу, ощупывая, раздражая и без того раздраженного человека. - Я ждал! Ее! А она… писала «береги себя», и что мы непременно встретимся. Встретились. Зачем? Я тебя спрашиваю?! Ты должен знать! Это из-за нее все, падлы нацистской… она меня… крестик на шее… на стене… не убий… я дом обыскивал, а она… - Грабил. - Что? – Ян вскочил. И рука к кобуре потянулась. - Грабил, а не обыскивал. Так ведь? А она испугалась. Остыл моментально, и взгляд отвел. - В шкафу спряталась. Большой такой, на всю стену, а из замка ключ торчит. Я за ручку потянул и… тут, короче, и она. И сказать-то ничего не успел, бах и все. Так выходит и ее? Ну да, по-другому как… сразу за мной, еще там… а ты с самого начала. Всевидящий, как попы говорили… ключи от рая. На хрена он мне теперь? Или не рай, а суд? Думаешь, боюсь? Нееет… плевать… на всех вас плевать. Я всю войну прошел, ни царапины, Машка писала «возвращайся», а эта меня… я бы вернулся. Тут выкатилось солнце, всего секунды на три, но резко-желтое, жгучее, непривычное. Полыхнуло до слепоты, слизало редкие тени и снова спряталось. Ночью холодно будет. Плохо, не люблю холодов. - Скажи, я вернулся бы? Если бы не она… я бы вернулся… – Ян яростно тер глаза, а по щекам катились слезы – бывает из-за резкой перемены освещения. А что до вопроса – так откуда мне знать?
|